Сотрудник подведомственного учреждения Комитета по тарифам Санкт-Петербурга поделилась воспоминаниями своей бабушки – Жителя блокадного Ленинграда, тогда студентки аграрного института, Клавдии Константиновны Касаткиной (Ларионовой) – о страшных днях блокады

«В июле, когда фашисты подошли ближе к городу, аграрный институт перевели из Красного Села на Васильевский остров. Готовились к экзаменам и ходили на оборонительные работы. Бомбежки –ежедневные. Здания разрушены. Окна – без стекол. Холод на улице – мороз за 40 градусов. Голод. Норма хлебного пайка - 125 граммов. Спортзал полон покойников, лежащих навалом. Печь топили скамьями, столами из институтских аудиторий. В окнах – доски, фанера. Спали на столах, укрываясь тюфяками, пытаясь хоть немного согреться. У печки занимали место, чтоб бочком быть ближе к теплу. А вши!? Били, били их при свете коптилок или у единственного застекленного окна, но тех не убывало. Возможности бороться с ними по-другому не было. Ни воды, ни мыла... 

Собралась сходить к Кучиным. Не доходя до моста через Неву, услышала вой сирены. Бомбежка. Поторопилась в укрытие. Пронесло. Бомба попала в другой конец траншеи. А ведь там тоже были люди... Поднялась, отряхнулась и побрела дальше. Жили они на Лахтинской, что на Петроградской стороне. Транспорт туда не ходил. А так хотелось увидеть дорогих мне людей... 

Кучины жили в коммунальной квартире. В одной комнате вчетвером. В последний раз была, когда Степан Григорьевич, опухший от голода, едва разговаривал. Поила его с ложечки. Где его похоронили, так и не удалось узнать. Вероятно, где-то в общей братской могиле на Серафимовском кладбище у Новой Деревни. 

В том районе студенты тоже строили, вместе с заключенными, оборонительные сооружения. Фашисты летали над головами, обстреливали. Было жутко. Бывало, когда обстрел начнётся, все разбегаются кто куда, а я сяду, сожмусь в комочек: уж если попадут, так пусть в голову, чтоб насмерть! Пронесло. Осталась жива. На новый 1942-й год выдали по чашке отрубей. Варили праздничную похлебку. А ещё пекли прямо на печке лепешки из... горчицы. Есть это было невозможно. Но, так хотелось есть, хотелось согреться, вымыться. 

Преподаватели успокаивали: как только будет возможность, институт эвакуируют. Вывозили нас в марте 1942-го по Ладоге, по «Дороге жизни», в открытых грузовиках, набитых битком. Были случаи, что люди замерзали и умирали прямо на машинах. Грузовики шли один за другим на определенной дистанции. Лед подтаивал, очень много было воронок, немцы бомбили ледовую дорогу. Иногда машины проваливались, уходили под лед. На нашем берегу, на «большой земле», ждала еда. Но истощенные, изголодавшиеся люди умирали уже на этом берегу от переедания. Пережив страшные пайковые голодные дни, люди не знали меры…».

В родном городе Онега папа Клавдии ушел на войну. Забрали на военную учебу семнадцатилетнего брата. В том же году и убили. Осталась девушка одна. Ждала письма с фронта от отца. Работала в совхозе бригадиром на полях.

«Жизнь продолжалась. Надо было жить!».